Лингвисты считают этот корень исконным, и его эхо сохранилось там, где первобытный страх постепенно угас: у хеттов он звучал как ḫartaggaš, у древних греков — как arktos, в латыни — ursus, в санскрите — ṛkṣa, в армянском — arǰ, в албанском — ari. Эти формы показывают, что когда-то у индоевропейцев было общее имя для медведя, но в северных областях оно стало слишком опасным для повседневного употребления.
Славяне спрятали хищника за маской «мёдоеда». Это иносказание оказалось настолько удачным, что вытеснило старое слово и превратилось в привычное «медведь». В нем нет прямого называния зверя, зато есть намек на его лакомство. Так язык стал не просто средством общения, а инструментом защиты: люди говорили о медведе, не называя его, словно надеялись, что он не узнает себя в описании и не придет. Германцы пошли другим путем. Они замаскировали зверя не по повадкам, а по цвету. Вместо исконного индоевропейского имени появилось описательное слово «бурый». Именно от него произошли английское bear, немецкое Bär и исландское björn. Получается, что современные названия медведя во многих германских языках — это тоже табуистические заменители, только построенные на цвете, а не на любви к меду.
Особенно интересно попробовать реконструировать, как выглядело бы германское продолжение праиндоевропейского слова, если бы оно не было запрещено. Это своего рода лингвистическая игра, но она опирается на строгие фонетические законы. Исходный корень *h₂ŕ̥tḱos должен был пройти через несколько закономерных изменений. Сначала сложное сочетание -tḱ- подверглось метатезе и перевернулось в -ḱt-, как это произошло в греческом arktos. Затем слоговой *r̥ должен был получить гласный призвук и развиться примерно так же, как в праиндоевропейском *wĺ̥kʷos, который дал прагерманское *wulfaz и современное wolf. После этого вступил в действие закон Гримма. Первая согласная стала щелевой [x], а [t] остался на месте, как в латинском noctem, которое через прагерманское *naht- превратилось в английское night. В результате получилось общегерманское *urhtaz. Это уже не абстрактная реконструкция, а форма, которая могла бы существовать, если бы табу не вытеснило древнее имя.
На древнеанглийском этапе начались новые перемены. Звук *u под влиянием гласного *a в окончании закономерно опускался в *o. Точно так же германское *turhtaz дало древнеанглийское torht, то есть «яркий». Окончание -az со временем отвалилось, и родилось слово *orht. В среднеанглийский период для хриплого звука [x] ввели привычное сочетание gh, поэтому написание должно было бы стать *orght. Затем английский язык проявил еще одну характерную привычку: звук [r] перед ht обожал прыгать через гласный. Так древнеанглийское worhte стало wrohte, а затем современным wrought. По той же логике *orght превратилось бы в *roght или *rought. Наконец, немой диграф gh к Новому времени отпал, но перед этим удлинил предшествующий гласный, как это случилось в brought и thought. В итоге современный английский называл бы медведя не bear, а rought. На письме это выглядело бы непривычно, а звучало бы как [rɔːt], точно в рифму с brought и thought.
Эта реконструкция показывает, насколько причудливыми путями идет язык. Одно древнее слово, обозначавшее могучего зверя, могло бы сегодня жить в английском как короткое rought, если бы страх перед произнесением истинного имени не оказался сильнее языковой традиции. Но табу победило, и медведь остался в германских языках «бурым», а в славянских — «мёдоедом». В этом слышится не только история слов, но и древняя психология: человек осторожно обходил опасное имя, создавая вокруг него целую сеть заменителей, намеков и эвфемизмов. Язык сохранил память об этом страхе не в прямом названии, а в самой его утрате. И то, что сегодня мы говорим bear или медведь, — это результат давнего запрета, который оказался сильнее исконного корня *h₂ŕ̥tḱos. Лингвистика позволяет нам заглянуть за эту маску и услышать эхо забытого имени, которое когда-то боялись произносить вслух.
