Проблема моногородов в России обсуждается давно, и всякий раз выясняется, что решить её по-настоящему так и не удалось. Основная уязвимость остаётся неизменной: зависимость от градообразующего предприятия. Когда такое предприятие работает, город дышит, бюджет наполняется, социальная сфера худо-бедно функционирует, инфраструктура поддерживается. Но стоит производству остановиться — и вся эта конструкция рушится почти мгновенно. Показательный и болезненный пример — события в одном из небольших городов Ленинградской области, где в конце двухтысячных закрылись сразу три крупных предприятия. Это привело к массовой безработице и социальному коллапсу, жители вышли на улицы, перекрывали федеральную трассу, ситуацию пришлось разруливать на самом высоком уровне. С тех пор прошло много лет, но сама модель никуда не делась. И вот сегодня мы слышим фактически ту же историю, только с другими названиями и в других регионах.
Крупная алюминиевая компания сообщает о планах временно законсервировать несколько своих сырьевых производств — глинозёмные и бокситовые мощности в разных регионах страны. Эти предприятия, по оценкам самой компании, приносят ей значительные убытки, исчисляемые сотнями миллионов долларов ежегодно. Требуются колоссальные инвестиции в восстановление сырьевой базы, а текущая экономическая конъюнктура делает добычу и переработку отечественного сырья менее выгодной, чем закупка его за рубежом. Проще говоря, компании выгоднее привезти бокситы из-за границы, переработать их и продать готовый алюминий, чем возиться с собственными месторождениями и заводами. Логика капитала безупречна: если актив не приносит прибыли, от него нужно избавиться или как минимум приостановить его работу. Но у этой логики есть обратная сторона, которая измеряется не в валюте, а в человеческих судьбах.
В городах, о которых идёт речь, ситуация предельно проста и одновременно трагична. Там нет диверсифицированной экономики, нет множества работодателей, нет альтернативных источников дохода. Всё было ориентировано на работу предприятий-гигантов. В одном из таких городов с населением чуть более двадцати тысяч человек с заводом связан каждый второй трудоспособный житель. Когда предприятие останавливается, без работы остаются не просто сотни людей — остаётся без средств к существованию целый город. Закрываются детские сады и школы, сворачивается медицинское обслуживание, исчезает малый бизнес, который обслуживал заводчан и их семьи. Молодёжь уезжает первой, потому что у неё ещё есть силы и желание искать лучшую жизнь. Следом за молодёжью уезжают те, кто ещё может найти работу в других местах. Остаются пожилые люди, которым некуда и не за чем ехать. Город медленно умирает, и этот процесс почти невозможно обратить вспять.
Статистика по моногородам удручает. За последнее десятилетие в подавляющем большинстве таких городов фиксировалось сокращение населения. Суммарно оттуда уехали сотни тысяч человек, и в первую очередь — молодые, активные, квалифицированные. Отток связан с отсутствием перспектив, низким уровнем зарплат, невозможностью найти работу по специальности. Государственные программы, призванные поддержать моногорода, существуют, на них выделяются немалые средства, но принципиального перелома не происходит. Создаются территории опережающего развития, привлекаются инвестиции, разрабатываются мастер-планы, однако зависимость от одного предприятия остаётся главной и нерешённой проблемой. Пока она не решена, любой отраслевой кризис, любое изменение рыночной конъюнктуры, любое решение собственника о консервации мощностей снова и снова будет ставить такие города на грань выживания.
Но проблема не ограничивается судьбой отдельных городов. Она гораздо шире и касается самой модели, по которой развивается российская экономика. Остановка добывающих производств из-за их нерентабельности — это яркий симптом более глубокого недуга. Если добыча становится убыточной, значит, используемая техника и применяемые технологии отстают от конкурентов, значит, производительность труда в отрасли падает или растёт недостаточными темпами. И это уже не локальная история про алюминий. Возникает закономерный и тревожный вопрос: а что если завтра аналогичные проблемы начнутся в нефтегазовом секторе? Ведь там тоже есть признаки технологического отставания, тоже накапливаются сложности с оборудованием, тоже растёт зависимость от внешних поставщиков технологий и комплектующих. Геологические условия ухудшаются, дебиты скважин падают, для поддержания уровня добычи требуется бурить всё больше скважин, а значительная часть оборудования для сложных проектов по-прежнему импортируется. Если добыча нефти и газа перестанет быть рентабельной в привычных объёмах, последствия для страны будут несопоставимы с закрытием нескольких глинозёмных заводов.
Россия рискует закрепиться в роли поставщика сырья для других стран, но даже не в этом главная опасность. Гораздо хуже, что страна может превратиться в переработчика чужого сырья, в звено глобальной производственной цепочки, где самые сложные и высокотехнологичные этапы происходят не у нас. Это простые, для современного мира даже примитивные технологии, для которых не требуется много людей и уж тем более не требуются высококвалифицированные специалисты. Такая модель не создаёт стимулов для развития науки, образования, инженерии. Она не требует умных людей — она требует рабочих рук для обслуживания оборудования, которое тоже в значительной степени завозится из-за рубежа. Это тупиковый путь, при котором экономический рост если и происходит, то не за счёт качественного развития, а за счёт эксплуатации природных ресурсов и дешёвой рабочей силы.
Разговоры о необходимости диверсификации экономики ведутся в России не первый год. О ней говорят на самом высоком уровне, её называют главной задачей, без решения которой у страны нет будущего. Но реальные сдвиги происходят медленно, а иногда и вовсе буксуют. Зависимость от сырьевого экспорта сохраняется, уязвимость к колебаниям цен на углеводороды никуда не исчезает, технологическое отставание в ключевых отраслях не преодолевается. И каждый новый случай остановки крупного производства в моногороде — это не просто локальная социальная катастрофа. Это ещё один сигнал о том, что модель, основанная на сырье и монопрофильных городах, исчерпывает себя. Но сигналы эти слышны давно, а воз и ныне там. Свежо предание о том, что правительство наконец всерьёз займётся развитием народного хозяйства, но верится в это с трудом, потому что слишком много раз подобные ожидания оказывались напрасными. А тем временем в очередном небольшом городе, где жизнь держалась на одном заводе, люди снова задаются вопросом, что им делать дальше и есть ли у их города хоть какое-то будущее.
